5 ноября 2012

- Вы в Сыктывкаре будете уже не впервые. Есть какие-то особые ожидания от визита?

- На самом деле встречаюсь я не со зрителями, приходящими на концерт, а с их душами. Я верю, что искренность исполнения обновляет людей, делая их лучше. И именно такое исполнение музыки создаёт непосредственность общения, протягивает ниточку от души исполнителя к душе слушателя. Я знаю вашу публику, она тёплая, откровенная. Я жду встречи с ней.

IMG_6906_1.jpg

- Кто обычно к вам приходит на концерты? Что это за люди?

- Разные люди. Большая часть, конечно, имеет отношение к музыке — это или родители тех, кто занимается музыкой, или их друзья, или сами музыканты. Я не медийный исполнитель, известный в СМИ, привлекающий даже тех, кто понятия не имел о баяне, а просто видел мое лицо на экране. Я знаю, что направленность моей публики, в основном, профессиональная.

- А те, кто не имеет отношения к профессиональной музыке, что их привлекает на ваши концерты?

- Уверен, что опять-таки искренность. Звук – это носитель информации. Я стараюсь играть так, чтобы слушатель узнал что-то новое для себя, то, что никогда не мог услышать и узнать. Что бы я ни исполнял, это будет точно звучать из глубины моей души. Поэтому вопрос не в том, поймет ли слушатель меня. Важно, чтобы слушатель почувствовал меня. Мои концерты начинаются задолго до первого звука. Имеет значение все - то, как приготовлена сцена, убран зал, что ожидает людей в здании, что звучит или не звучит в вестибюле, какова моя походка на сцене. Всё это настраивает слушателей, скорее, не для понимания, а для прочувствования моей музыки.

- Вопрос «понимаешь ли ты музыку?» звучит, как водится, чаще, чем вопрос «чувствуешь ли?» Ваше мнение, получается, несколько нестандартное?

- Да, потому что нас в основном этому учат в музыкальных заведениях. И совсем редко учат чувствовать. В этом большая разница между системой образования и сценой. По сути, после учебы мы учимся заново. Учимся чувствовать и понимать весь этот сложный механизм общения с помощью звуков. Мне повезло вдвойне, мой педагог Вячеслав Семёнов по-настоящему учил меня чувствовать, открывал для меня те стороны музыки, в которые войти только с пониманием очень трудно, и одновременно он развивал мой интеллект, мою духовность.

- Скажите, баян наряду с гармошкой, балалайкой считается русским народным инструментом, как вас воспринимают за пределами России?

- Попробуйте сказать шведу, финну или французу, что баян — это русский национальный инструмент. Они обидятся и докажут вам, что это их национальные инструменты, просто название у них другое – кнопочный аккордеон. Слово баян имеет много вариантов происхождения, и один из них, на мой взгляд, очень точный – от слова «баять», то есть рассказывать. Сегодня это приоритетный инструмент в ряду русских национальных (балалайка, домра, гусли, рожки, жалейки и проч.). Разница только в репертуаре. Честно говоря, я привожу на Запад прежде всего размер русской души. Он отличается особой дистанцией охвата. И это ощутимо во всём нашем музыкальном искусстве. Приведу одну очень простую ассоциацию: рыбка в аквариуме растёт соответственно размерам аквариума. Я счастлив, что родился в такой огромной стране. Мне это так помогает, но, с другой стороны, нашим музыкантам порой трудно исполнять к примеру, европейскую музыку. Французы говорят, что мы не умеем играть французскую музыку — она, по сути, более легкомысленна, в ней дистанция и размер другие, а мы её утяжеляем, насыщаем глубиной и страстью, которую она не способна выдержать. В Европе люди живут и чувствуют по-другому. Их музыкальное мышление нельзя назвать коротким, просто это «свое» мышление, «своё» особое понимание. И тут приезжает исполнитель из России, который мыслит другими категориями – когда одна фраза может тянуться страницами, как будто мы с пригорка смотрим на бескрайний простор. А душе так иногда нужна возможность вот такого охвата. Для этого люди и путешествуют, чтобы посмотреть вокруг, с горы вниз, увидеть океан, уходящее за горизонт солнце. Это все открывает душу, как и знаменитое во всём мире русское исполнительское искусство. Если воспринимать его интеллектом, то оно кажется громоздким, но, слава Богу, есть те, кто приходит в зал за тем большим, искренним и бескрайним, которого им так не хватает в Европе.

- Для вас работать где легче?

- Конечно, в России. В России мы слушаем музыку сердцем, в Европе — интеллектом. У нас говорят: «Здорово! Не понимаю, как он это делает, но это потрясающе!». А у них: «В этом что-то есть, но мне это трудно понять». На Западе ты заранее обречен на успех, тебе будут хлопать и восхищаться тобой, потому что там высокая слушательская культура. Тебе будут говорить приятные слова, даже если ты не понравился. А здесь, если сердце не затронуто, успеха не будет. Еще в советское время хорошо было слышно тех музыкантов-народников, которые возвращались из-за рубежа и играли концерты дома, — менялся стиль их игры. Появлялись некая лихость, театральность, эдакое «Эх!» в игре. Иностранной публике всё это нравилось, и музыканты поддавали еще. А все потому, что ответ из зала, как правило, идет не из души, а от разума — ты видишь улыбки, глаза, аплодисменты, но души в основном прикрыты. И, как правило, усиливает внешнюю сторону исполнения. Мне же – растущему, ищущему, сомневающемуся, критикующему себя человеку очень легко в России. Здесь я заряжаюсь глубиной, а там я оказываюсь в пустоте всего через 14 дней, мне не хватает «душевной» пищи.

- А зарабатывать где удается?

- На Западе, и сегодня можно сказать, что уже и в России. Нельзя сказать, что приоритет в оценках отдается только технике, но это является ключевым моментом. Везде в мире есть музыканты, которые кормят публику скоростью игры, им нужно движение. Но это нарушает баланс между тремя составляющими исполнительства — интеллект, душа и техника. Этот баланс всегда сохранялся у великих музыкантов, сейчас ему следуют далеко не все. За 30 лет моей музыкальной деятельности только около 5% слушателей спрашивали меня о том, как стать музыкантом, остальных интересовало, как можно научиться быстро играть.

- Вы сейчас преподаете?

- Я начал преподавать в Ростовской консерватории с прошлого учебного года. До этого времени меня многое останавливало. Понимаю, что мне это нравится, но я чувствую, что в каком-то смысле предаю исполнительство. Я не из тех музыкантов, которые могут не заниматься и играть хорошо. У меня руки должны все время находиться в работе, минимум раз в два дня я должен брать в руки инструмент и заниматься по два часа. Самое лучшее — ежедневные занятия по 5-8 часов. С одной стороны, это важно, потому что я запоминаю ноты, выстраиваю фразы, композицию произведений, а с другой стороны - это важно, потому что я работаю с весом — инструмент весит 14 кг, и неделя отдыха от него мгновенно становится ощутимым. Инструмент сразу перестает слушаться. Ведь важно, чтобы не я играл на баяне, а чтобы баян становился частью моего тела, это должны ощущать все в зале. Поэтому я трачу огромное количество времени на репетиции. На занятия со студентами я трачу 5-6 дней в неделю, на собственные занятия времени почти не остается. Поэтому я всё же педагогом себя назвать не могу. Этому нужно уделять больше времени.

- С вашим гастрольным графиком время хоть на что-нибудь личное остается?

- Да, время остаётся, хотя я даю от 80 до 100 концертов в год. Я трачу целое состояние на телефонные переговоры с семьёй. И, честно скажу, мне кажется, что с моими родными на огромных расстояниях я ближе, чем многие, живущие бок о бок друг с другом.

- Есть мнение, что для музыканта семьей становится музыка, и ему часто приходится делать выбор между работой и личными отношениями. Вам удалось разрешить это?

- Во многом верно, между мной и моей семьей стоит музыка. Вопрос только в том, насколько семья готова это принять, как я могу им это объяснить. Моя семья эту жертву приняла так же, как и я. У меня двое детей, дочь — пианистка. Она сама выбрала эту профессию, я ее не подталкивал. Сын играет на разных инструментах, окончил музыкальную школу по нескольким специальностям, но в качестве профессии выбрал информационные технологии. Оба играют в детском оркестре у моей жены. Моя жена вообще удивительный человек, она нашла то общее дело, которое сплотило всю семью. Для кого-то это может быть семейный альпинизм, походы, строительство дома. У нас таким делом стал оркестр, в котором дочь выступает в качестве концертмейстера, сын играет на контрабасе или на балалайке, я иногда играю соло и помогаю создавать концепции, жена дирижирует. Один раз в неделю немного времени мы проводим на общих репетициях, это не наша обязанность, это наш способ общения, который сближает нас.

- Просят ли зрители вас что-то сыграть на концертах?

- Да, случается просят о том, что знают, что уже слышали. Реже — что-то из моего репертуара. Все-таки звук это информационное поле, я в нем передаю свое отношение к любому произведению, которое играю, все свои чувства, эмоции. Получая эту информацию, слушатель узнает обо всех моих взаимоотношениях с пьесой — насколько это серьезно, глубоко и порой гораздо более тонко, чем отношения с человеком. И, наверное, поэтому люди все реже просят меня сыграть что-то определенное, они понимают, что не будет той информации, которую они хотели бы услышать, что я должен быть готов к исполнению этого произведения, что спонтанно — не всегда достаточно эмоционально и чувственно. С годами моих гастролей люди стали меньше просить, то ли стесняются, то ли меньше стали знать.

- Заметили некую негативную тенденцию?

- Да, мы стали ограничены в пространстве благодаря радио и телевидению. Мы сейчас не можем ни напеть, ни наговорить строчки из большинства песен. Раньше каждая строчка, каждый звук осмысливался и проживался, сейчас везде идет только шоу, оно не требует чувств, а, значит, не запоминается.

- Как вам удается совмещать музыку и финансы? Баланс сходится?

- Сходится, конечно. Нельзя сказать, что я об этом совсем не думаю, я должен это делать, чтобы мой гонорар в течение года соответствовал нашим семейным потребностям и мечтам. Пока все сходится. У меня супруга работает на два оркестра, у нее 42 ученика, она счастлива своей деятельностью и получает часто больше меня. Мне иногда удается давать бесплатные концерты. Не все могут оплатить мои концерты, а играть мне хочется всегда, и чаще даже просто необходимо. Иногда я сам прошусь просто поиграть. Около 20% моих концертов вообще идут бесплатно. Мне важно постоянно находиться в форме, быть готовым защищать Музыку, пусть даже от самого себя.

- Вас называют одним из самых известных баянистов в мире. Как вы относитесь к этому эпитету?

- Сложно, когда ты сам себя ощущаешь самым известным. А когда об этом говорят другие, но ты понимаешь, что всё, что достигнуто, дано Богом, ему и верни. Тогда смотришь на эти разговоры с улыбкой и просто спокойно трудишься. Гораздо интереснее быть достойным не людской оценки, а божьего благословения. Словом, мне не сложно.

Концерт пройдет 8 ноября в Гимназии искусств при Главе в рамках проекта «Играет профессор консерватории», организованного на средства гранта главы Коми. В программе концерта «Старочеркасские картинки» Галины Гонтаренко, Ноктюрн Александра Глазунова, песни без слов «Весенняя песня» и «Прялка» Мендельсона, «Танец дьявола» Иосифа Хельмесбергера, сцена из балета «Родео» Аарона Копланда, Rhapsody in Blue Гершвина и многое другое.

Комментарии (0)
вниз — след. комментарий; вверх — пред. комментарий; а — ответить

Добавить комментарий
:
:
: